Полководец Ламах делал выговор за ошибку одному сотнику, тот уверял, что больше этого не повторится. "На войне никто дважды не ошибается", - сказал Ламах.

Люблю собирающихся предать, но ненавижу уже предавших.

Гермодот в своих стихах назвал его [Антигона] сыном Солнца. Антигон сказал: "Неправда, и это отлично знаем я да тот раб, что выносит мой ночной горшок".

Киник Фрасилл просил у него [Антигона] драхму - Антигон ответил: "Не к лицу царю столько давать!" Тот сказал: "Тогда дай талант!" Антигон ответил: "Не к лицу кинику столько брать!"

Для Антигона ничего не было легче, как приказать казнить двоих солдат, которые, прислонясь к стенке царской палатки, высказывали вслух все, что они думают плохого о своем царе - то есть занимались тем, что все люди на свете делают и с наибольшим риском и с наибольшей охотой. Антигон, разумеется, все слышал, потому что между ним и беседовавшими не было ничего, кроме занавески; он легонько пошевелил ее и сказал: "Отойдите подальше, а то как бы царь вас не услышал".

Антигон, заметив, что его сын самовластен и дерзок в обращении с подданными, сказал: "Разве ты не знаешь, мальчик, что наша с тобой власть почетное рабство?"

Когда кто-то сказал Леониду, что он ведет в бой слишком мало людей, он ответил: "Слишком много - ведь они обречены на смерть".

Когда жена во время отъезда спросила его [Леонида], не скажет ли он ей чего-нибудь на прощанье, он сказал, обернувшись: "Желаю тебе доброго мужа и добрых детей".

Когда во время боя [при Фермопилах] кто-то воскликнул: "Из-за варварских стрел не видно солнца", - Леонид сказал: "И хорошо, будем сражаться в тени".

Один из спартанцев сказал: "Варвары уже рядом". Леонид ответил: "Стало быть, и мы рядом с ними "

Леонид приказал своим воинам завтракать, объявив, что обедать они будут уже в Аиде.

Когда ему [Лисандру] говорили, что потомкам Геракла не подобает добиваться побед при помощи хитрости, он отвечал на эти упреки презрительным смехом. "Где львиная шкура коротка, там надо подшить лисью", - говорил он.

Лисандр (...) советовал (...) обманывать взрослых людей клятвами, как детей игральными костями.

Лакедемонянин Лисандр делал выговор (...) солдату, сошедшему [во время похода] с пути. Когда тот сказал, что отошел от отряда без цели что-либо похитить, Лисандр ответил: "Я хочу, чтобы ты даже не походил на пытающегося пограбить".

Когда молодой Фрасибул, влюбленный в его [Писистрата, тирана Афинского] дочь, поцеловал ее при встрече и жена Писистрата очень на это рассердилась, Писистрат сказал: "Если наказывать тех, кто нас любит, то что же делать с теми, кто нас не любит?" - и выдал девушку за Фрасибула.

Гурьба гуляк привязалась к его [Писистрата] жене и много ей говорила и делала обидного; а наутро они пришли в слезах и стали умолять Писистрата о снисхождении. Тот сказал: "В другой раз будьте умнее; а моя жена, знайте, вчера и не выходила из дому".

Болтливому цирюльнику на вопрос, как его постричь, он [македонский царь Архелай] сказал: "Молча!"

На вопрос, почему он остается тираном, он [Периандр] ответил: "Потому что опасно и отречение, и низложение".

Кто хочет править спокойно, пусть охраняет себя не копьями, а общей любовью.

Прекрасен покой, опасна опрометчивость, мерзостна корысть.

Наслаждение бренно - честь бессмертна.

В счастье будь умерен, в несчастье разумен.

Один врач сказал Павсанию: "Ты стал стар". - "Потому, - отвечал царь, - что не лечился у тебя".

Фемистокл, продавая поместье, велел глашатаю объявить, что у него и сосед хороший.

Из числа женихов своей дочери он [Фемистокл] отдал предпочтение хорошему человеку перед богатым, потому что, говорил он, он ищет человека, которому нужны деньги, а не деньги, которым нужен человек.

Фемистокл (...) говорил, что его сын самый сильный человек в Элладе, потому что эллинам дают свои веления афиняне, афинянам - он сам, ему самому - мать его сына, а матери - сын.

Фемистокл однажды спросил друзей: "Что вы за меня дадите, если мне еще никто не завидует?"

Когда он [Фемистокл] был стратегом, а Симонид Кеосский просил у него чего-то незаконного, он ответил ему, что как он, Симонид, не был бы хорошим поэтом, если бы в своих стихах не соблюдал законов cтихосложения, так и он, Фемистокл, не был бы хорошим правителем, если бы в угоду кому-нибудь поступал противозаконно.

Однажды в Амбракии кто-то ругал и позорил Пирра, и все считали, что нужно отправить виновного в изгнание, но Пирр сказал: "Пусть лучше остается на месте и бранит нас перед немногими людьми, чем, странствуя, позорит перед всем светом".

Как-то раз уличили юношей, поносивших его во время попойки, и Пирр спросил, правда ли, что они вели такие разговоры. Один из них ответил: "Все правда, царь. Мы бы еще больше наговорили, если бы у нас было побольше вина". Пирр рассмеялся и всех отпустил.

Если мы одержим еще одну победу над римлянами, то окончательно погибнем. (Пирр после сражения под Аускулом в 279 г.)

Видя, что Пирр готов выступить в поход на Италию, [его советник] Киней (...) обратился к нему с такими словами: "(...) Если бог пошлет нам победу (...), что даст она нам?" Пирр отвечал: "(...) Если мы победим римлян, то ни один (...) город в Италии не сможет нам сопротивляться (...)"? - "А что мы будем делать, царь, когда завладеем Италией?" (...) - "Совсем рядом лежит Сицилия, цветущий и многолюдный остров". (...) - "Значит, взяв Сицилию, мы окончим поход?" Но Пирр возразил: "Если бог пошлет нам успех и победу, (...) как же нам не пойти на Африку, на Карфаген, если до них рукой подать? (...)" - Но когда все это сбудется, что мы тогда станем делать?" И Пирр сказал с улыбкой: "Будет у нас, почтеннейший, полный досуг, ежедневные пиры и приятные беседы". Тут Киней прервал его, спросив: "Что же мешает нам теперь, если захотим, пировать и на досуге беседовать друг с другом?"