"Когда я вошла, Пьер Кюри стоял в проеме балконной двери. Он показался мне совсем молодым, хотя к тому времени ему уже исполнилось тридцать пять лет. Я была потрясена выражением его светлых глаз и ощущением какой-то неприкаянности, исходившим от его высокой фигуры. Его речь, чуть медлительная и задумчивая, его простота, его серьезная и одновременно юношеская улыбка вызывали доверие. Между нами сразу же завязался разговор, очень скоро ставший дружеским; мы говорили о кое-каких научных вопросах, по поводу которых мне было очень интересно узнать его мнение..." Так Мария Кюри рассказывает о своей первой встрече с тем, кому суждено было стать ее мужем.

Однако в то время, то есть в начале 1894 года, Маня Склодовская и не помышляла ни о какой любви: она отлично осознавала свое положение бедной девушки, ко всему еще и иностранки, которая должна во что бы то ни стало сдать экзамены, если она хочет иметь средства к существованию.

Там, в Польше, в Варшаве, ее отец из кожи вон лез, чтобы высылать ей по сорок рублей в месяц, которых еле-еле хватало на жизнь.

Сорок рублей... Это означало по тогдашним деньгам три франка в день, и из этих трех франков необходимо было платить за жилье (на отопление уже не хватало), покупать еду, оплачивать занятия в Университете, учебники, книги, одежду... Питалась она ужасно, и одна из ее подруг, при которой она упала в обморок, сообщила об этом зятю девушки Казимиру Длускому, который, на счастье, был практикующим врачом, хотя, разумеется, испытывал на себе все трудности, с которыми сталкиваются начинающие специалисты.

Казимиру не понадобилось много времени, чтобы поставить диагноз: Мария умирает с голоду. Однако, проведя несколько дней в гостях у молодой четы, которая кормила ее и заставляла отдыхать, девушка сослалась на необходимость серьезной работы и продолжала дальше "жить святым духом".

Она могла бы остаться у сестры и зятя, они ей это предлагали, но она была для этого слишком независима и слишком горда.

А ведь Бронислава, ее сестра, была ей обязана буквально всем: чтобы та смогла уехать в Париж и продолжать учебу, Мария, тогда еще Маня, в течение четырех лет, жертвуя собственными честолюбивыми надеждами, работала в Варшаве воспитательницей в богатых домах и посылала Броне сумму, которой почти целиком хватало на ее нужды: сначала четыреста, потом пятьсот рублей в год. Правда, та, как только сумела, мало-помалу отдала сестре долг, но вот чего она не смогла ей вернуть, так это хотя бы некоторой беззаботности. Несчастная любовь открыла молодой девушке, что социальное неравенство может существовать даже между теми, кто не мыслит жизни друг без друга, и что если сын твоих хозяев без памяти в тебя влюбился, это еще не значит, что дело закончится свадьбой, как в волшебных сказках. Это достаточно жестко объяснили Марии, которая тем не менее не отказалась от места, потому что знала: сестра нуждается в том, что она зарабатывает. Девушка довольствовалась тем, что стала еще более неприметной, еще более смиренной... Хотя, надо сказать, польки тогда вообще были приучены к покорности: их страна была оккупирована русскими, и всякое открытое сопротивление жестоко подавлялось.

Мария прошла отличную школу молчания. Впрочем, это отнюдь не означало, что она покорилась на самом деле... Но ее возлюбленный оказался слабохарактерным и не решился пойти против родителей. Разочарованная Мария вернулась к тому делу, которым занималась и прежде у себя в деревне: она обучала польскому языку детей, которым официально разрешалось знать только русский. Девушка хорошо выполняла свою работу, стараясь не думать о будущем, потому что при той жизни, которую она вела, никакого будущего у нее не было.

А потом пришло письмо от сестры, только что вышедшей замуж за студента-медика, тоже поляка:

"А теперь пора и тебе как-то устроить свою жизнь, моя малышка Маня. Если бы ты собрала в этом году несколько сотен рублей, то в будущем году могла бы приехать в Париж... Тебе действительно необходимо подкопить несколько сотен, чтобы записаться в Сорбонну... Я тебе гарантирую, что через два года ты получишь ученую степень..."

Фразы, написанные между двумя лекциями на вырванном из тетрадки листочке, плясали у нее перед глазами... И все-таки она колебалась: ведь существовал отец, одинокий человек, о котором надо было позаботиться... Вот что она писала в ответном письме Броне 12 марта 1890 года:

"Я тебе уже наскучила разговорами о Хеле, об Иосифе, об отце, о моем собственном несостоявшемся будущем. На сердце у меня такая тяжесть, мне так грустно, что я все время чувствую: ну, не должна я взваливать на тебя все это и отравлять твое счастье... Ты - единственная из всех нас, кому улыбнулась удача..."

Мы знаем из воспоминаний отца Мани, что от всех этих переживаний она приболела. На самом деле, хотя он и сам себе в этом не признавался, он был очень доволен, что дочь остается с ним в Польше.

А впрочем - кто знает, вполне может быть, что в своем письме Мария кое-что утаила... Она не порвала окончательно со своим возлюбленным и в глубине души все-таки надеялась, что ему удастся победить сопротивление родителей. Она отпустила на это год, в течение которого жила в Варшаве в родительском доме.

Мария обрела здесь старых друзей, позабытое за время скитаний по чужим домам тепло, а самое главное - случилось событие, определившее все ее будущее: впервые в ее распоряжении оказалась лаборатория.

Ее собственный кузен под прикрытием "Музея промышленности и земледелия" - это название не вызывало беспокойства у русских - предпринял попытку обучать молодых поляков наукам, весьма нежелательным для оккупантов, которым была известна сила образования. Как всегда жадная до обучения и полная энтузиазма, Мария записалась на эти курсы. В ее мемуарах мы находим рассказ о маленькой девочке, приходившей в восторг от научной аппаратуры, которую ее отец держал в застекленном шкафу. Маня тогда еще не догадывалась, что это восхищение было свидетельством пробуждавшегося призвания...

На курсах она довольно быстро проделала несколько удачных экспериментов и с каждым днем увлекалась наукой все больше. Между делом она организовала свадьбу брата, пристраивала на работу сестру... У нее почти не оставалось времени на мечты, но все же она с нетерпением ждала сентября, когда должна была отправиться в Карпаты, в Закопане, чтобы встретиться с тем, кого, вопреки всему, продолжала считать своим женихом.

Увы, во время первой же совместной прогулки между молодыми людьми произошло объяснение. Его спровоцировала сама Мария, которая не могла больше вынести вечных колебаний со стороны того, кого любила.

- Если вы не видите способов прояснить наше положение, не мне учить вас, как это сделать...

Между ними все было кончено.

Вот тогда-то она ощутила пустоту своего существования. Ей было уже двадцать четыре года, из них шесть она работала учительницей... Марии казалось, что она постепенно забыла все, чему сама научилась в гимназии, которую закончила восемь лет назад...

Письмо, посланное ею сестре 23 сентября 1891 года, - настоящий крик о помощи:

"Решай, действительно ли ты сможешь устроить меня у себя... потому что я теперь могу приехать..."

И началось путешествие, условия которого диктовались строжайшей экономией: сбережения Марии да те несколько рублей, что смог добавить отец, роскошествовать не позволяли. Третий класс на железных дорогах России и Франции, четвертый - на дорогах Германии: вагоны "были почти такими же голыми, как товарные: по скамейке у каждой из четырех стенок и посредине пустое пространство, где можно было довольно удобно устроиться на складном стульчике..."

Три дня подобного путешествия не сломили духа Марии, - правда, это вообще было довольно трудно сделать.

И вот она въезжает в Париж... Наконец перед ней Сорбонна, куда она так стремилась. Университет подвергался тогда полной реконструкции, что заставляло студентов постоянно перемещаться из аудитории в аудиторию по мере продвижения ремонтных работ.

Мария занималась со страстью и с завидным упорством. А по вечерам возвращалась в скромную квартирку сестры и зятя на улице Германии, которую Броня с отменным вкусом обставила вещами, купленными на распродажах. Атмосфера там была теплая и приятная. Там смеялись, пели, там за чашкой чая с пирожными собирались компании соотечественников... Надо сказать, что сестра Марии была истинным гением организованности и что ее визиты к больным и консультации (она специализировалась в гинекологии) не могли помешать ей отлично вести хозяйство и быть замечательной кухаркой. Марию немного мучила совесть из-за того, что у нее не было времени помочь сестре по дому, но на самом деле она не обладала особыми навыками в хозяйственных делах, а готовить не умела совершенно.

Однако, несмотря на любовь, которой окружали ее родственники и друзья, Мария вскоре начала страдать от того, что не может уединиться и поработать в тишине: слишком много шума, без конца кто-то приходит и уходит, пациенты Брони и Казимира могут явиться даже среди ночи... и еще эти приятели, которые все время поют или играют на фортепиано, пытаясь таким образом воссоздать атмосферу далекой родины.

Под тем предлогом, что ей далеко - да и дорого - ездить в Университет, она сняла комнатку поблизости от Сорбонны, где могла спокойно заниматься.

И потекли трудные месяцы, когда она пренебрегала хлебом насущным, жалея на еду времени и денег, - месяцы, проведенные в добровольном уединении и посвященные исключительно работе. "Она обрекла себя на спартанское существование, где не было места человеческим слабостям" - так, ссылаясь на собственные слова Марии, говорила позже ее дочь, рассказывая об этом периоде жизни матери.

Подобное упорство не могло не принести свои плоды: в 1893 году Мария Склодовская стала первой среди лиценциатов физического факультета, в 1894-м - второй среди лиценциатов математического. Правда, в сентябре 1893 года, благодаря стараниям одной из ее подруг, она получила стипендию Александровича, предназначавшуюся лучшим из студентов-поляков и позволявшую им продолжать обучение за границей.

Так на нее внезапно свалилось богатство: целых шестьсот рублей! Она решила, что теперь продержится ровно пятнадцать месяцев, потому что до сих пор существовала лишь на сорок рублей, ежемесячно присылаемых отцом.