Наследник престола Наиб-султан, встретившись в Тавризе с консулом Амбургером, сказал: "...Да будет проклят Иран и самовольные жители его! Клянусь тем Богом, в которого мы оба веруем, ибо Он един, что я был бы рад заменить пролитую кровь кровью моих жен и детей". Смерть Грибоедова, конечно, осталась неотомщенною. До войны дело не дошло

Только сын наследника престола принц Хозрев-Мирза приехал в Петербург и от лица шаха просил императора Николая I предать вечному забвению события 30-го января 1829 года. Трупы убитых в русской миссии вывезли за город, бросили в одну кучу и засыпали землей. Вскоре откопали тело Грибоедова, и в простом гробу, через Тавриз отправили в Тифлис. В Нахичевани тело его переложили в другой гроб, украсили его и повезли дальше. Возле Гергер гроб с телом Грибоедова видел А.С.Пушкин. По пути следования останков Грибоедова ему отдавали воинские почести, сотни людей выходили почтить его память. Шесть лошадей везли дроги, 12 человек шли с факелами по обе стороны гроба, над которым был балдахин. Зрелище производило сильное впечатление даже на персов. Множество армянских женщин молились. Военные участвовали в траурных церемониях. Когда открыли гроб, то обнаружилось, что тело страшно изрублено и побито камнями. Тогда гроб законопатили и залили нефтью. Грибоедов не раз говорил жене, чтобы в случае его смерти в Персии (предчувствие?) останки были преданы земле в церкви святого Давида - "этой поэтической", по его выражению, "принадлежности Тифлиса".

Только в 1836 году трупы остальных погибших членов русской миссии были перевезены в Тегеран и положены в заранее приготовленный склеп в присутствии двух сеидов.* (*Охранники, воины, несшие караул. - автор.)

Персидский шах во искупление убийства А.С.Грибоедова прислал царю Николаю I алмаз. Этот желтый алмаз "Шах" весом 87 карат хранит на себе имена персидских владык, начиная с 1591 года. Сейчас он находится в Алмазном фонде в Москве."

Из письма Нины Александровны Грибоедовой госпоже Маккдональд, супруге английского посланника в Персии. Тифлис. Середина февраля март 1829 года:

"Спустя несколько дней после моего приезда, когда я едва отдохнула от перенесенной усталости, но все более и более тревожилась в невыразимом, мучительном беспокойстве зловещими предчувствиями беды, сочли нужным сорвать завесу, скрывающую от меня ужасную правду.* (*От Нины Александровны смерть мужа долго скрывали, в связи с ее беременностью, которую она тяжело переносила. Ей сказала о гибели Алексанра Сергеевича ее крестная, Прасковья Николаевна Ахвердова., в доме которой она жила. - автор.) Свыше моих сил поведать Вам то, что я тогда испытала: Переворот, происшедший в моем существе, был причиной преждевременного разрешения от бремени.. Мое бедное дитя, прожило только час и уже соединилось со своим несчастным отцом в том мире, где, я надеюсь,, найдут место и его добродетели, и все его жестокие страдания. Всё же успели окрестить ребенка и дали ему имя Александр, имя его бедного отца."

Она не хотела , да и не могла вспоминать то время! Но воспоминания приходили, посещали поневоле:. Залитый нефтью, законопаченный гроб с остатками того, что было когда - то ее обожаемым Александром.. Она узнала тело мужа по простреленной на давней петербургской дуэли руке* (*Знаменитая "двойная" дуэль Грибоедова с Якубовичем и Шаховским, в результате которой у него была прострелена и серьезно повреждена кисть левой руки - автор.) и по перстню, украшавшему один из пальцев.. Камень, сверкнув, поймал солнечный луч - день в Тифлисе выдался ясный - и в туманно - окаменевшем сознание Нино внезапно проникла фраза из ее давнего - давнего, семимесячного, сияющего, прошлого: "Как солнечным лучом обожгло!" Она сглотнула набежавшую горечь слез, коротко кивнула на вопрошающе - встревоженный взгляд губернатора Тифлиса и офицеров, сопровождавших гроб, и без чувств упала на руки матери и подбежавшего врача. :

Когда, три часа спустя, она, в сопровождении матери и родных, шла по городу за медленно ехавшими гробовыми дрогами с балдахином, толпы людей, собравшихся по обочинам улиц, молча, с тяжелым вздохом, расступались перед нею. Она шла, почти не видя пред собою дороги, и солнце, топившее ласковым жаром ее слезы, казалось ей холодным и безучастным. Она не проклинала Мир, который продолжал жить и дышать без Него, ибо знала: так и должно быть, но она знала и еще одно: для нее, этот мир - без Александра - навсегда стал другим. Чуть бесцветнее и холоднее:

Она не знала и не могла объяснить никогда, почему воспоминания о мгновениях, проведенных вместе с Ним, стали для нее самыми сладостными, хотя причиняли немало боли: Не могла объяснить почему каждого, заинтересовавшего ее человека, она, почти тотчас, невольно начинала сравнивать с Ним: Искать хотя бы отблеск его манеры увлекательно и непринужденно говорить, носить фрак, стряхивать невидимую пылинку с белоснежных манжет сорочки, наигрывать здоровой рукой отрывистые, чарующие мелодии на фортепиано, смеяться так что порой, дребежжали в окнах стекла и колыхалось пламя свечей, ронять при волнении носовой платок, перо.. Или, стремительно, почти не делая клякс, водить им по бумаге так, что, порой, казалось: слова выпрыгивают на лист прямо с острого кончика, или же, на худой конец, из потайного кармана его бархатного жилета.! Она понимала, что это все - невозвратимо - и не может ни в ком повториться; и что нельзя так бурно отдаваться во власть навсегда ушедшего, но ничего не могла с собою поделать: Ничего!

Ее сердце тепло и сердечно откликалось на чужие беды, огромные суммы из своего личного состояния она неустанно тратила на благотворительность, не чуралась развлечений и балов, с удовольствием посещала музыкальные вечера, часто сопровождала отца и сестру на приемах:

Гостеприеимный дом Чавчавадзе -Грибоедовой в Тифлисе и Цинандали всегда был широко открыт для друзей и знакомых, но только, улыбающаяся, блистающая все больше с годами расцветающей, настоящей,южной красотой, Нина Александровна, Нино, никогда не снимала на этих вечерах черного, вдовьего платья.. Оно могло быть роскошным, выписанным из Парижа, гипюровым, бархатным, шелковым, щурщащим, пахнущим какими -то странными, теплыми, терпкими ароматами, только ей присущими, - говорили, вывезла из Тевриза! - но все равно, оно было - вдовьим и печальным: В таком молчаливом, некричащем, благоуханном трауре, она появлялась всюду.

Недоумевали лишь первое время. Потом привыкли, находили в этом особый шарм..

Неутомимые, не потерявшие надежд, юные поклонники, дружно называли ее "черною розой Тифлиса", седовласые знакомцы постарше- при встрече почтительно наклоняли головы, и считали за особую честь поцеловать руку или проводить до крыльца.. Она знала, что их, надеявшихся, возле нее много, их душевные порывы часто не были для нее секретом, она относилась ко всем с равным, теплым уважением, не "сталкивая лбами" никого: Но сердце молчало. И она понимала это молчание.. И лелеяла его, как редкую драгоценность. Она не боялась повторения ужасной боли смертельной разлуки с близкими, как говорили некоторые, объясняя для себя ее упорный отказ от вторичного замужества. Она знала, что шире и больше той боли, которую она перенесла тогда, зимою 1829, быть на Земле просто не может, она , эта боль - неповторима, так что и бояться ее - нечего!

Она печально - мудро, чисто по - женски, знала, что просто не сможет испытать более ни к одному человеку на свете того всепоглощающего чувства безмерного, нежного, обжигающего, солнечного удивления и молниеносного принятия в сердце, как это было с ее бесценным "Сандро" !

Про себя , теперь, она звала его только так, в ночной тишине, неслышно растягивая звуки, ласкающие ее усталую, полную нежности и печали, душу. Иногда ей казалось, что она слышит его негромкий голос, отвечающий ей, и тогда она засыпала под это нежное, родное, знакомое, почти "колыбельное" бормотание, чувствуя себя странно, опустошенно, счастливою.. А губы, и спящими, шевелились, словно повторяли эти легкие, почти невесомые слова, прохладные, словно ветер с гор, ароматные, как весенняя трава: " Бесценный друг мой, жаль мне тебя, грустно без тебя, как нельзя больше. Теперь я истинно чувствую, что значит - любить! Прежде расставался со многими, к которым тоже крепко был привязан, но день, два, неделя - и тоска исчезала, теперь чем далее от тебя, тем - хуже. Потерпим еще несколько, ангел мой, и будем молиться богу, чтобы нам после того никогда более не разлучаться!*" *Цитируются строки единственного сохранившегося письма А. С. Грибоедова жене. Остальные письма бесследно исчезли и не найдены до сих пор. Ответные письма Нины Александровны мужу так же - не сохранились или - неизвестны дотошным историкам и архивистам - автор.)

P.S. Нина Александровна Грибоедова, урожденная княжна Чавчавадзе, скончалась в июне 1857 года, в возрасте сорока девяти неполных лет, от холеры, бущующей в Тифлисе, где она в то время жила с сестрой. Ухаживая за больным родственником, Нина Александровна отказалась покинуть город, выходила больного, но безнадежно заболела сама. Ее хрупкая, "истинно ангельская" ( Екатерина Чавчавадзе -Дадиани) душа, так давно и тихо жаждавшая встречи с потерянными Любимыми, бесшумно, на летней заре, покинула земные пределы, стала лишь скорбной бронзовой фигурой, обнимающей подножие могильной плиты с выбитыми на ней словами:

"Ум и дела Твои бессмертны в памяти русских, но для чего пережила Тебя Любовь моя?!"