При упоминании имени Тассо Анна Федоровна, преодолевая смущение, задала тихим голосом вопрос, обращенный как бы ко всем присутствующим:

- Говорят о какой-то загадке в жизни итальянского стихотворца. Но в чем она? В чем причина гонений и его помешательства?

Своим вопросом она вызывала на спор, ибо бытовали разные версии, подчас самого романтического характера.

Первым поспешил высказаться Батюшков.

- Торквато стал жертвою любви, - заявил он. Слова прозвучали слишком общо и не содержали ответа. Всезнающий Капнист не преминул добавить:

- Тассо испытал горячую, безумную страсть, к сестре своего герцога Леоноре. Но его вздохи не были услышаны.

Капниста поддержал Жуковский, в душе усматривавший в судьбе Тассо аналогию со своей личной трагедией.

- Для меня совершенно ясно, что поэт любил прекрасную Леонору. Его подвело предательство друга. В руки герцога попало письмо, где Тассо слишком откровенно описывал прелести несравненной Леоноры. Вот тогда-то его и поместили в госпиталь. Ужас от вечной разлуки с той, которую любил, завывания умалишенных, жестокость тюремщиков - все соединилось, чтобы помутить его рассудок.

- Существует еще мнение, - вступил в разговор Гнедич. - Не помню, где я читал об этом, кажется, у Сисмонди. Так вот, там говорится, будто наш поэт не отличался большим целомудрием, и список его галантных побед весьма обширен. В этом перечне фигурирует несколько придворных женщин, носивших имя Леонора.

Елизавета Марковна не пожелала согласиться с такой характеристикой.

- Превратить Тассо в заурядного ловеласа! Можно допустить, что от природы он был наделен склонностью к экзальтации, что уже предрасполагало к безумию, что тяжкий труд подорвал его здоровье и затмил воображение. Но причислить его к роду пустых повес, которые волочатся за каждой юбкой, - не только несправедливо, но и обидно!

Настал черед Батюшкова высказаться более пространно. Тем более что он, как никто, пожалуй, из присутствующих, имел на это право и ему было что сказать. Он перечитал едва ли не все тогда написанное о Тассо, напитался, как сам говорил, его "Иерусалимом". И даже предлагал сделать тему смерти поэта сюжетом для живописцев Академии художеств. Впрочем, художники и поэты неоднократно изображали бедствия Тассо, достаточно вспомнить знаменитое стихотворение Байрона "Жалоба Тассо" и драму Гете, посвященную жизни итальянского поэта.

Три года спустя Батюшков сам пополнит этот список, сочинив элегию "Умирающий Тассо" - лучшее, как он считал, свое творение. Но и до этого судьба Тассо, его неразделенная любовь тревожили воображение Константина Николаевича. С годами он все охотнее находил черты сходства между судьбой несчастного стихотворца и своей собственной.

- В самом деле, смешно говорить о многих галантных победах Тассо. Певец "Иерусалима" испытал все мучения любви, - начал Батюшков мягким, негромким голосом. При сем черты лица его и движения оживились, а глаза озарились вдохновением. Он повернулся к Анне Федоровне и, как бы отвечая на ее вопрос, многозначительно продолжал: - Но любовь его к одной, единственной, любовь жгучая, безоглядная, осталась без ответа. Пленник своей страсти, словно оказавшийся в садах волшебницы Армиды, описанной в его поэме, он терзался, не в силах разрушить колдовские чары.

Не выдержав его взгляда, Анна Федоровна потупилась, и спицы быстро заходили в ее руках.

- Что было делать? И он решился. Задумал покинуть двор. Но и разлука не излечила его. Он вернулся. И снова терзался мучениями от недоступной любви. Его охватила черная меланхолия. Помутнение разума доводит его до того, что начинают опасаться самоубийства. Он бредит ядом, отказывается от пищи. Такое проявление безумия, естественно, не нравится герцогу.

Однажды в любовном порыве поэт при всех поцеловал прекрасную принцессу. Возмущенный герцог, обратившись к придворным, сказал: "Жаль, что такой великий человек сошел с ума". И тут же приказал страже поместить поэта в госпиталь святой Анны, что было равносильно заточению в темницу.

Здесь Тассо провел более семи лет. Когда его освободили, ему было сорок. Он узнал, что предмет его любви, принесшей ему такие муки, уже покоится в земле. Он и сам был близок к последней черте. Силы его иссякли. Усталый, разочарованный, он помышлял только об отдыхе, о вечном отдыхе. Когда перед ним предстала смерть, он улыбнулся ей, как давней знакомой, и оставил этот мир, благословив Бога, который после стольких бурь наконец открыл ему врата тихой пристани.