Когда-то, лет шесть назад, не выдержал искушения и Гнедич, поддался страсти, полюбив юную свою ученицу. Батюшков, переживая за друга, советовал ему выщипать перья у любви и не летать вокруг свечи - можно обжечься. Тем более что рассчитывать на взаимность Николаю Ивановичу было трудно: он был изуродован оспой и крив на один глаз. Сам Батюшков пылал в то время страстью к другой. Предметом его юношеского увлечения была Эмилия Мюгель, дочь рижского купца, в доме которого поэт прожил два месяца, залечивая рану, полученную под Гейльсбергом в Восточной Пруссии. Два месяца наслаждался герой порывами взаимного чувства. Потом наступили годы разлуки, но рижская любовь оставила в душе Батюшкова след, хотя девушка и забыла его. Не с тех ли пор появилось у него недоверчивое отношение к прочности женского чувства:

...обманутый мечтой,

В восторге сладострастном к ней руки простираю,

Касаюсь риз ее... и тень лишь обнимаю!

Теперь стрела Амура снова пронзила сердце Батюшкова. Его захватило неодолимое чувство к Анне Фурман, превратившейся к тому времени в истинную красавицу. Сама того не подозревая, она пленяла скромностью и прекрасными качествами, а равно и прелестною наружностью.

Батюшков питал надежду, что его чувство не останется неразделенным, что в любви к Анне Федоровне найдет он успокоение своей мятущейся душе. На пути к этому браку он предвидел лишь одно препятствие: несогласие отца. Оленины же одобряли его намерение и готовы были содействовать женитьбе. Девушка с покорностью склонилась перед решением близких ей людей, и можно было считать, что она согласна. Однако Батюшков, сам не понимая отчего, испытывал какую-то внутреннюю тревогу. Скорее чутким сердцем влюбленного он догадался, что согласие свое Анна дала против собственного желания.

...Я видел, я читал

В твоем молчании, в прерывном разговоре,

В твоем унылом взоре,

В сей тайной горести потупленных очей,

В улыбке и в самой веселости твоей -

Следы сердечного терзанья...

Это означало, что у нее не было к нему чувства. А жениться без разделенной любви - и безнравственно, и пошло. И все же у Константина Николаевича теплилась надежда.

Сегодня он приехал в Приютино, чтобы поставить все точки над "и", выяснить, наконец, стоит ли ему надеяться. Если убедится в ее равнодушии - найдет силы изжить в себе эту любовь.

Гостей провели в дом, развели по отведенным им на втором этаже комнатам, дали умыться и переодеться. А когда прозвучал звон колокола, который по обычаю, здесь заведенному, извещал о приглашении к столу, все спустились в гостиную, расположенную рядом со столовой. Тут явился старший буфетчик Иван Кондратьев и торжественно провозгласил свое обычное: "Кушать поставили".

Ужин, как было заведено у Олениных, сервировали на маленьких столиках, и был он, как и их обеды, не велик, да сытен. Собственно, по-нашему это и был бы обед, только несколько запоздалый. После кофею перешли в библиотеку и, расположившись на удобных диванах, затеяли беседу.

Анна Федоровна, занятая вязанием, прислушивалась к разговору. Толковали о новинках литературы, о переводах Жуковского, о работе Гнедича над "Илиадой", начатой им по совету Капниста.

- А почему бы вам, любезнейший Константин Николаевич, - обратился к Батюшкову Капнист, давно оценивший дарование молодого поэта, - не обратить взор на Тассо и не испробовать перо свое в единоборстве с его "Освобожденным Иерусалимом"?

Совет упал на подготовленную почву. Вернее, укрепил Батюшкова в его намерении: с некоторых пор он и сам подумывал об этом. Зная с детства итальянский язык, он читал Торквато Тассо в подлиннике, кое-что уже переводил из него, посвятил ему свое стихотворное послание. Была известна Батюшкову и печальная судьба несчастного поэта.